*Когда появились «вертухаи»?*
Чтобы найти ответ, нам придется вернуться к «еврейской этимологии» слова «вертухай». Дело в том, что одна из защитниц ивритского происхождения «вертухая» заявила, будто слово появилось в русском арго еще в 1880 году. Но, естественно, никаких доказательств не привела. Да и не могла, поскольку их не существует. Ни на каторге, ни в царских тюрьмах мы не встретим подобного словоупотребления. Нет ни одного примера в мемуарной литературе тех лет, равно как и в словарях русского арго, начиная с XIX века и вплоть до Великой Отечественной войны, – ни «вертухая», ни «вертуха», ни «вертухаться», ни «вертухнуться»...
Стоп! А вот здесь необходимо важное примечание. Если в отношении «вертухая» все справедливо, то с однокоренными словами дело обстоит несколько иначе. Само по себе слово «вертухаться» известно в русском языке по меньшей мере с XIX века. То есть не в литературном русском (здесь его искать бесполезно), а в многочисленных говорах. У Владимира Даля оно отмечено в значении: «Вести себя неспокойно, вертеться» с пометами – псковское, тамбовское, вологодское, новгородское.
В ряде других словарей русских говоров «вертухаться», «вертыхаться», «вертугаться» толкуется как «вертеться», «повертываться, оборачиваться», «сопротивляться, увертываясь при этом», «вертеться неправильно, рывками, качаясь» – с отсылом к тем же областям России [ Cм.: Материалы к словарю исконного русского языка. – andrej102.ru ].
В разговорной речи слово используется и по сей день. Так, в инструкции по управлению учебно-тренировочным самолетом ЯК-18 читаем: «...при посадке добирай ручку и намертво, держи ее прижатой к животу. Иначе расстопорится вилка хвостового колеса и самолет запросто может “вертухаться”» [
www.avia-yk.przd.ru ]. В словаре орловских говоров встречаем также фразеологизм «на вертухах» – в состоянии волнения, возбуждения. Есть также выражение «дать вертуха» – быстро исчезнуть, убежать.
Даже у Чехова в драматическом этюде «На большой дороге» (1885) следует характеристика дамочки: «Не то чтобы какая беспутная или что, а так… вертуха…» Словом «вертуха» персонаж Антона Павловича обозначает вертихвостку, егозу.
Но все это, повторяем, относится к области языка народного, а не уголовно-арестантского. Хотя, несомненно, блатной жаргон щедро черпал лексику из русских говоров. Вот для примера – отрывок из воспоминаний лагерника Даниила Алина (время действия – лето 1941-го):
«...Бандиты имели свой лексикон или, выражаясь по-лагерному, свою “феню”, например: штопорнуть, захомутать, поставить на попа, замарьяжить и т.д. Они имели даже свои песни, соответствующие их идеологии, например:
А там, на повороте,
Гоп, стоп, не вертухайся,
Вышли три удалых молодца,
Купцов заштопорили,
Червончики помыли,
А их похоронили навсегда».
Как мы можем убедиться, в данном случае речь идет не об окрике «вертухаев», а о довольно известной блатной песне. Я знаком с нею по более позднему варианту:
Ночка начинается,
Фонарики качаются,
И филин ударил крылом.
Налейте, налейте
Мне чарку глубокую
С пенистым крепким вином!
А если не нальете,
Коня мне подведете –
Покрепче держите под уздцы:
Поедут с товарами
Ровными парами
Муромским лесом купцы!
А вдруг из поворота –
Гоп-стоп, не вертухайся! –
Выходят два здоровых молодца:
Коней остановили,
Червончиков набрили,
С купцами рассчитались до конца!
А с этими червонцами
В Одессу приходили,
Зашли они в шикарный ресторан,
Там пили, кутили,
По десять лет схватили –
А потом по новой в Магадан!
А в Магадане тошно –
Гоп-стоп, не вертухайся! –
Бери кирку, лопату и копай!
А если вертухнешься,
То в карцере проснешься –
И тогда свободу вспоминай!
Фрагмент про чарку глубокую, коня и купцов в Муромском лесу является своеобразным перепевом-переделкой соответствующего отрывка из популярной разбойничьей песни «Что затуманилась, зоренька ясная» (слова Александра Вельтмана, 1831 г., музыку писали многие композиторы, наиболее популярна мелодия Александра Варламова, 1832) [ a-pesni.org ]:
Жаль мне покинуть тебя одинокую,
Певень [ Певень, пивень – петух. ] ударил крылом.
Скоро уж полночь… дай чару глубокую,
Вспень поскорее вином.
Время! Веди ты коня мне любимого,
Крепче держи под уздцы…
Едут с товарами в путь из Касимова
Муромским лесом купцы.
То есть само по себе употребление слова «вертухаться» не означает принадлежности говорящего именно к украинцам. Несомненно одно: арестантский мир действительно заимствовал его из говоров – и хуторских жителей Украины, и деревенских российских парней. Малограмотные селяне, становясь тюремными надзирателями и конвойными, заменяли емким словечком традиционные команды, обращенные к зэкам: «Не двигаться!», «Голову не поворачивать!», «Стоять смирно!» и проч. Но вот так случилось, что именно «окрики “хохлов”» запомнились арестантам более всего. Как мы уже указывали, украинцев во время и после войны на должностях надзирателей было очень много, и они отличались особым рвением.
Гуляло словечко «вертухаться» и среди уголовной братвы. С первых десятилетий ХХ века зафиксировано даже жаргонное «вертухало» в значении «жулик, совершающий кражи на глазах у людей». Но то, что многие лагерники связывают его именно с «хохлами»-надзирателями, и именно в «украизированной» форме «не вэртухайсь!», само по себе симптоматично. Подобная команда вполне естественна в устах тюремного надзирателя наряду с «не дергайся!», «не рыпайся!» по отношению к арестантам, которых выводят из камеры, ведут по тюремному продолу и т.д. Прежде всего, так обращаются к блатарям, к профессиональным уголовникам: именно они ведут себя в тюрьмах, лагерях свободно, вызывающе, нередко позволяя себе подтрунивать над тюремщиками, особенно набранными из деревень. «Политики» и «бытовики» такого себе не позволяли.
И все же – можем мы установить точно, когда именно в лагерной среде возникло слово «вертухай»? С абсолютной точностью – вряд ли. Что касается письменных источников, наиболее ранняя фиксация слова относится к 1946 году. По крайней мере, более раннего упоминания мне отыскать не удалось. Именно тогда в Воронежском следственном управлении вышел для служебного пользования справочник «Слова, употребляемые преступниками, с указанием их значения в обычной разговорной речи». Читаем: «ВЕРТУХАЙ, МЕНТ, МИЛОК, ПЕТУХ, СОЛОВЕЙ, ПОПКА, МЕТЕЛКИ, ФИЛИН – милиционер, тюремный надзиратель». Затем в 1952 году ту же трактовку повторил словарь «Жаргон преступников (пособие для оперативных и следственных работников милиции)», изданный в Москве.
Однако есть и другие сведения. Так, советский фантаст Сергей Снегов, осужденный в 1936 году на десять лет лагерей и вышедший на свободу в 1945 году, относит возникновение «вертухая» к более раннему периоду. В рассказе «Слово есть дело», действие которого происходит в Бутырской тюрьме (1936 год), Снегов пишет: « Со звоном распахнулось дверное окошко. Грозная рожа коридорного вертухая просунулась в отверстие». В небольшом словарике, приложенном к сборнику «Язык, который ненавидит» (1991) поясняется: «Вертухай – надзиратель в коридоре тюрьмы». Правда, следует учесть, что свои тюремно-лагерные рассказы Снегов писал спустя минимум четыре десятилетия после освобождения из ГУЛАГа, и память ему могла изменить, не исключены разного рода «накладки». Милицейский же словарь вышел непосредственно в 1946 году.
Есть ли у нас основания с осторожностью относиться к косвенной датировке Снегова? Пожалуй, есть, и серьезные. В других лагерных воспоминаниях, которые относятся к довоенному времени (речь идет не о десятках, а о сотнях мемуарных источников, с которыми приходится работать) слово «вертухай» не встречается – ни как надзиратель, ни как конвойный, ни как часовой на вышке, вообще никак.
Преимущественно всех перечисленных сотрудников так и называют – надзиратель, охранник, конвойный, стрелок или, скажем, жаргонное «попка».
Показательны в этом смысле воспоминания Олега Волкова «Погружение во тьму» (тоже изданные уже в эпоху «перестройки»). Вот автор описывает Соловки 1928 года: «Надзиратели и конвой потели, терялись, разбираясь в грудах формуляров с неизменными “Ибрагимами-Махмудами-Мустафами-Ахмедами-оглы”».
Те же Соловки чуть позже: «На улице, кроме комаров, были и “попки”, как метко прозвала лагерная братия нахохленных и важных караульщиков, порасставленных на вышках».
Зато вот вам лагерь 1944 года: «Что это? Свет наизнанку? Люди отказываются покидать лагерь, просятся в зону! Клопов кормить, перед всяким вертухаем тянуться...»
А вот 1937 год, «Записки о камере» ростовчанина Владимира Фоменко:
«Стремительно одеваемся кто во что, едим глазами выводного стражника... Выводные стражники, видно, считают: “Если уж гулянье, то гулять обязаны все”».
«Думать мне некогда, вахтер оставил мне пайку хлеба и кружку кипятка на сутки».
«Надзорчики – это наименьшие тюремные начальники: вахтеры, выводные, стрелки. Они – вчерашние красноармейцы, которые после демобилизации решили не возвращаться в колхозы, а жить в тепле-сухе, носить казенное обмундирование, не ишачить на трудных работах».
А вот Михаил Миндлин, мемуарные рассказы «58/10. Анфас и профиль». Автор сидел в Бутырской тюрьме почти в одно время со Снеговым – в 1937 году. Но и у него никакого «вертухая» нет: «Я заявил надзирателю, что никуда не выйду, пока не дадут теплой одежды. В ответ двое «попок» вытащили меня в коридор. Но тут появился начальник конвоя...»
Собственно, и у самого Снегова в довоенных воспоминаниях «вертухай» больше не упоминается. В том же рассказе «Слово есть дело»: «В камеру вошел корпусной с двумя охранниками».
Или рассказ «До первой пурги»: «Стрелки лагерной охраны попадались разные. Большинство были люди как люди, работают с прохладцей, кричат, когда нельзя не кричать, помалкивают, если надо помолчать... Мы любили таких стрелочков».
Слово «вертухай» встречается у лагерников в воспоминаниях, которые относятся к военному времени, а большей частью – к послевоенному. Причем значение его в первые послевоенные годы еще не определилось точно. Если в словаре воронежского следственного управления так определяли тюремного надзирателя и милиционера, то в воспоминаниях Екатерины Матвеевой «История одной зечки» автор дает такой диалог:
«Выгрузка... закончилась быстро.
– Спешат вертухаи, сбились с расписания, – сказала Муха.
– Почему вертухаи? Вертухаи – которые на вышках стоят, вертятся. А это доблестные воины – конвой, охрана! – поправила Муху темноглазая блатнячка...».
Лишь позднее утвердилось общее значение «вертухая» как определения всех скопом «нехороших тюремщиков» (сотрудников пенитенциарной системы) и каждого из них в отдельности. Особенно часто слово определяет сотрудника тюрьмы или СИЗО – «крытки».
В мемуарах Ивана Дорбы «Свой среди чужих» (время действия – послевоенная советская эпоха) читаем:
«И вот как-то вечером загремел засов и меня вызвали наконец на допрос.
Я не знал, что за это время в КГБ произошли большие перемены. Были освобождены от своих должностей почти все евреи!.. Вертухай повел меня на другой этаж».
В автобиографическом романе Алексея Павлова «Должно было быть не так» (ельцинская Россия) автор дает короткую справку: «Вертухай, вертух – тюремщик».
Современная детективная повесть Владимира Колычева «Без суда и следствия»:
«Еще через полчаса появился «вертух» и повел их на комиссию. Ничего необычного. Кровь на анализ, осмотр терапевта, рентген...
Баней называлась тесная каморка на три соска. Их попытались загнать туда еще с десятком других зэков.
– Давайте, давайте, – подгонял их вертух».
Итак, подведем итог. Слово «вертухай», судя по воспоминаниям заключенных и письменным источникам, появилось в арго скорее всего во время Великой Отечественной войны и закрепилось в послевоенные годы как определение сотрудников ГУЛАГа (также – работников милиции). Так называли конвоиров, надзирателей, охрану и проч.
Крамольник
